Канонизация новомучеников и фарисейское начало

Сегодня неделя мытаря и фарисея совпадает с воскресным днём, когда мы вспоминаем новомучеников и исповедников Российских. Казалось бы, непосредственной связи здесь нет, но вместе с тем она присутствует, подчас выявляя нечто такое, о чём просто не хочется и думать…

Проповедь прот. Георгия Митрофанова в неделю о мытаре и фарисее Лк., 89 зач., XVIII, 10-14. , совпавшую с Собором новомучеников и исповедников российских. 

Прошло почти 25 лет с момента прославления на юбилейном Соборе 2000 года Собора новомучеников и исповедников Российских. Кто–то из них был прославлен ранее, материалы канонизации других подвижников были подготовлены в 90–е годы, но ждали своего часа, дабы канонизация произошла именно на юбилейномом церковном Соборе. Размышляя над тем, какой была наша церковная жизнь в 90–е годы, когда эти канонизации и готовились и когда многие уповали на то, что канонизация новомучеников качественно не просто изменит, а преобразит нашу жизнь, и сравнивая 90–е годы с годами последующими, символично называемыми нулевыми годами нашей истории, приходится констатировать, что, как ни странно, канонизация Собора новомучеников и в нашей Церкви, и в нашей стране стала каким–то противоречивым Рубиконом.

Я, довольно много времени и сил отдавший подготовке этой канонизации и продолжавший заниматься канонизацией после Собора, не могу не отметить для себя, что эта канонизация во многом не оправдала наших надежд. Скажу, может быть, даже более честно: канонизация эта стала преддверием периода, когда наша церковная жизнь стала становиться всё хуже и хуже. Не вообще. В отдельных сторонах нашей церковной жизни, безусловно, наметились или даже стали иметь место позитивные явления. Но я имею в виду наше отношение к своему недавнему прошлому и к Церкви как таковой.

Храм Христа Спасителя. Юбилейный Архиерейский собор. Канонизация Собора новомучеников и исповедников Российских XX века. 13-16 августа 2000 года

Поражает прежде всего то, что канонизация новомучеников активизировала в нашей церковной жизни поистине фарисейское начало. Мы вдруг, мучительно вроде бы переживая в 90–е годы, собственное несовершенство, собственную ущербность от того, что мы узнали о недавнем нашем прошлом, мы как будто бы усомнились в себе, в своей значимости, в своём величии, в своей уникальности. Это был настрой 90–х. Живое чувство мытаря.

И вдруг канонизация новомучеников сразу же эту проблему, эту тему нашей церковной жизни как–то быстро закамуфлировала. «Да нет, всё в порядке. Наше недавнее прошлое было прекрасным. В этом недавнем прошлом собирался Собор новомучеников. Наше более отдалённое прошлое было тоже неплохим, ибо все эти новомученики сформировались тогда… И, в общем–то и целом, иначе как исторической случайностью, эпизодом, очередной раз выявившим наше духовное величие, гонения на Церковь в нашей стране нам не представить. Можно бы облегчённо вздохнуть и сказать: «Всё у нас хорошо. Благодарим Тебя, Господи, что Ты судил нам родиться в Русской Православной Церкви, в которой есть такой сонм новомучеников, которого нет ни в какой другой Поместной Православной Церкви мира»».

Началось постепенное угасание живого и здорового чувства мытаря, предполагавшего не только глубокую неудовлетворённость собой, а почти отчаяние по поводу себя как человека, способного даже рассчитывать на милосердие Божие. Вот это чувство, которое, согласитесь, иногда проступало в 90–е годы, в том числе и в нашей церковной жизни, почти совсем исчезло.

Новомученики стали для нас своеобразной санкцией на фарисейское самодовольство: «В какой ещё Церкви столько новомучеников?».

И в результате Собор новомучеников стал просто протокольным мероприятием, которое совершается раз в год. И которое из года в год, по–моему, лишь подчёркивает наше отчуждение не скажу от самих новомучеников, а от того, что происходило с нами даже уже в 90–е годы.

Смотрите также: «Рвы — это рана, которую страшно бередить»

Я дерзну здесь смутить многих, но могу сказать, как член Синодальной комиссии, что в Соборе новомучеников немало случайных людей, может быть и хороших, но случайных, именно в силу того, что погибали они случайно, выявляли их случайно, и стали они, как я сказал на недавней встрече с частью наших прихожан, всего лишь жертвами политических репрессий, которых уничтожали лишь по причине их клерикальной социальной принадлежности. И сами себя они мучениками не ощущали, а ощущали себя глубоко несчастными людьми, на которых выпал страшный жребий быть убитыми. И брошенными в один расстрельный ров вместе с дворянами, интеллигентами, купцами, офицерами, которые так и остались за пределами Собора новомучеников, так и не появились в нём, просто потому, что не было у них вот этого самого клерикального статуса, но которые могли исповедовать Христа не меньше, чем священнослужители, погибавшие тогда, и которые, я хотел бы это подчеркнуть, и не дерзали воспринимать свою смерть как мученичество за Христа. «Конечно, неприятно быть расстрелянным, но я ведь мученик, значит, всё будет хорошо». Нет, им было страшно, им было невыносимо, они молили Бога о том, чтобы этого не произошло, но это происходило, и они просто умирали, не предполагая, что пройдут годы и дети и внуки их палачей придумают себе замечательное средство успокоения совести — прославить их как мучеников и сказать, что не знают они другой такой страны, где так величественно и красиво гибнет человек за Христа.

И вот, в результате, мученики есть, новомученики есть, их становится год от года всё больше, а жизнь наша церковная развивается таким образом, что явись они сейчас, им бы предстояло испить ещё одну горькую чашу, не потому, что все они были такие уж совершенные, а потому что, пройдя через смерть, открыв для себя Господа, или наоборот, бросив вызов Господу за то, что Он одарил их такой страшной долей, они бы вернулись, но совсем другими, каким в этот мир пришёл Лазарь Четверодневный. Я боюсь, они бы не узнали Церкви, к которой они когда–то принадлежали сами.

Воскрешение Лазаря. Илья Глазунов, 1987 год. (фрагмент)

И мы почему–то, не имея на это никакого права, ассоциируем себя с этими мучениками, а здесь можно было бы употребить другое слово, наверное, не «новомученики», а «страдальцы».

И мы, живя в мире, в котором более всего мы стремимся уклониться от какого бы то ни было не то что страдания, а дискомфорта, в определённые дни дерзаем заявлять о себе, как о продолжателях дела новомучеников. Тут уж мы и фарисея, по–моему, превосходим своим цинизмом и самообольщением.

Вы можете задать мне вопрос: какой же вывод нравственный можно сделать вот констатацией этих фактов? Я не знаю. Потому что уже довольно давно я пребываю в состоянии такого, скажем мягко, глубокого недоумения от того, что мы делаем и что с нами происходит в контексте почитания новомучеников. Да, сегодня такой день, когда нужно сказать об этом такие слова. А я эти слова говорю довольно часто, читая курс истории Русской Православной Церкви XX века. И какие особые слова можно сказать сегодня? Да только одни — может быть, следовало бы наложить какой–то мораторий и на канонизацию мучеников, а самое главное, на бесконечные разговоры о них, не столько открывающие нам историческую правду, сколько дающие нам очередную санкцию чувствовать себя лучше, чем мы есть по существу, спекулируя на подвиге или, правильно сказать, несчастье этого сонма страдальцев, до которых нам, по сути, нет никакого дела, если мы избавляем себя от труда покаяния, апеллируя к ним как к нашим ходатаям и заступникам.

Да, пост приближается, но вот это совпадение недели мытаря и фарисея с днём памяти новомучеников и исповедников Российских, мне кажется, должно было бы, прежде всего, нас обратить вот к какой мысли — фарисействовать в отношении тех, кто был предшественником твоим в Церкви, конечно, не подобает, как не подобает и фарисействовать человеку по поводу самого себя. Невозможно сказать: «Благодарю Тебя, Господи, за то, что я родился в Церкви новомучеников!». Это прозвучит фальшиво. Вернее, когда человек произносит такие слова, он тем самым говорит: «Я готов к тому, чтобы стать новомучеником». А кто из нас готов к этому? Только неадекватный человек. К этому не готов никто и никогда. В том числе и Собор новомучеников был к этому не готов. И то, что среди них оказались те, которые исполнили эту миссию, — это великое чудо Божие. А то, к чему мы готовы — это жить в положении мытаря, но без его покаяния. Вернее, живя как мытарь и периодически повторяя слова его краткой молитвы, фарисействовать на тему того, что после Четыредесятницы, когда мы будем, конечно же, кающимися мытарями, мы потом вновь успокоимся в своём, по сути дела, лукавом самодовольстве, считая себя членами Церкви, одарившей мир Собором новомучеников.

Я сознательно предлагаю вам достаточно парадоксально, может быть, звучащие слова, но я действительно не знаю, как возможно продолжать почитать новомучеников так, как они почитаются, и жить такой жизнью в Церкви, какой живём почти все мы. Исключений здесь не бывает.

Наша церковная жизнь пребывает в глубоком кризисе. Это сейчас совершенно очевидно. Не будем строить иллюзий по поводу того, что в отдельно взятом собрании христиан этот кризис не имеет места, благополучно преодолён и является чем–то совершенно немыслимым.

Мы с вами, может быть, даже к сожалению нашему, принадлежим к той самой Русской Православной Церкви, которая почти исчезла в XX веке, кроваво избавившись от тех, кто напоминал ей о Христе, и которая, проведя десяток лет в условиях гонений и, наверное, десяток лет в условиях размышлений, вдруг на втором десятке своих свободных лет устремилась к духу самодовольства и благополучия, по существу, ещё раз указав новомученикам на всю бессмысленность их подвига. Для нас, возможно, — но не для них.

И вот когда будет существовать между нами дистанция, между нами, живущими сейчас здесь, и ими, пребывающими у Господа, может быть, эта дистанция побудит нас преодолеть вот это фарисейское отношение к памяти новомучеников и исповедников Российских.

09.02.2014

На анонсе: коллаж, использованы фрагменты картины Джеймса Тиссо «Мытарь и фарисей», а также клейма иконы Новомучеников из Богоявленского храма в Бостоне:

Революционная «законность». На древнем троне, под звездой вместо креста, восседает новый владыка. Перед ним приведены заключённые. Правой рукой он делает жест, как бы разговаривая с ними, или допрашивая их. Но в его левой руке – свиток, приговор, уже решённый и готовый для приведения в исполнение.

Расстрел Киевского митрополита Владимира.

Распятие архиепископа Нижегородского Иоакима в Царских Вратах кафедрального собора в Севастополе 

Источник

Find more like this: АНАЛИТИКА