10 августа скончалась психолог, психотерапевт Наталия Скуратовская. Она окончила факультет психологии МГУ, преподавала курс пастырской психологии, вела тренинги для священнослужителей и церковных работников. Причиной смерти стал рак.
Перед вами фрагменты интервью Наталии Скуратовской, данного в апреле 2017 года журналисту Леониду Виноградову. Как бы ни менялась наша реальность, люди искали, ищут и будут искать смысл жизни, и многие со своими поисками будут приходить в Церковь. И давайте будем помнить, что умение тонко различать подлинное от ложного, форму от глубинного содержания на языке православной аскетики называют даром рассудительности или смиренномудрием.
Если у вас не было духовного кризиса — это плохо
Чаще всего сегодня к религиозному кризису, разочарованию в Церкви приводит несоответствие церковных реалий тому идеалу, который виделся человеку до его прихода в Церковь или в неофитский период.
В современной церковной жизни есть много факторов, которые людей не только приземляют, но порой и раздавливают.
Все мы несем груз своих личных травм, сложностей, какие-то нам с годами удалось преодолеть, но некоторые мы в себе даже не осознаем, и очень часто бывает, что травмированный человек, приходя в Церковь, находит себе церковную субкультуру, похожую на среду, в которой вырос и которая его травмировала, и, естественно, получает в церкви вторичные травмы.
Например, если рос в авторитарной семье, где отец его «воспитывал» преимущественно ремнем и все ему запрещали, с высокой степенью вероятности он выберет себе авторитарного духовника. Воспитывался запущенным и заброшенным ребенком — и приход найдет такой, где будет годами ждать внимания со стороны священника, и вполне вероятно, что разочаруется, не дождавшись.
Так работает религиозный невроз. Человек в невротическом состоянии приходит решать свои проблемы в церковь. Сначала воспринимает все очень легко, потому что в неврозе важно создать вокруг себя предсказуемую среду или попасть в такую среду. Невротики консервируют реальность вокруг себя настолько, насколько им это удается.
Как это ни парадоксально, причины разочарования в церкви бывают и из-за того, что человек живет серьезной духовной жизнью. Игумен Петр (Мещеринов) еще лет 10 назад писал, что вся наша церковная жизнь рассчитана на неофитов. Проблема в том, что человек в Церкви десять лет, пятнадцать, а ничего не меняется, только уныния прибавляется.
Есть свод определенных правил, советов, культура духовного окормления, но все это рассчитано на «духовных младенцев» и совершенно не рассчитано на людей, которые достигают хотя бы подросткового возраста в духовной жизни, то есть возраста сомнений, противоречий, вызовов, возраста, когда испытывается на прочность то, что казалось аксиомой. Тем более не рассчитана наша церковная жизнь на людей духовно зрелых. До этого уровня добираются немногие, потому что многие уходят на переломном этапе, когда уже не чувствуют себя детьми (в духовном смысле), но и зрелости полной не ощущают, мечутся между системой предписаний, запретов и собственной волей, которой доверять не привыкли.
Если человек это переживет, он поймет, что на то Господь и дал ему разум и свободную волю, чтобы он ими пользовался, что советы опытного священника могут быть ориентирами на пути, но идти надо самому, на саночках никто тебя не повезет. Но многие, прежде чем поймут, уходят. Я бы сказала, что это сочетание субъективного с объективным. Объективно наша церковная среда не рассчитана на людей, которые уже начали думать, которых беспокоят богословские вопросы.
Свободы, дарованной Христом, большинство людей в своей церковной жизни не получают. И на личном опыте я в этом убедилась. Я с раннего детства была нонконформистом. Даже в семье отношения строились так, что все, что я могла аргументировать, мне разрешали. Начиная с двух лет, если я чего-то не хотела, родители не могли мне просто приказать, они должны были обосновать, почему, например, надо сначала пообедать, а потом идти гулять, если я именно сейчас хочу гулять, а пообедать могу потом. Обо всем надо было договариваться.
С этими привычками я в восемнадцать лет пришла в Церковь, где мне сразу категорически не понравилось то, что для таких, как я, места там нет. Все мои вопросы воспринимались как провокация, и я быстро перестала их задавать. Не ушла, потому что крещение мое было связано с личным мистическим опытом, то есть я не сомневалась, что Бог здесь есть, что в таинствах я могу с Ним соединиться, а люди… Был жуткий когнитивный диссонанс, мне казалось, что это ужасное сообщество, ужасное во всех отношениях, крайне мне несимпатичное.
До крещения я была хиппи, буддисткой (да и крестилась, в общем-то, еще будучи буддисткой — такое чудо случилось, Господь явился), и тут вдруг эти люди, которые по команде крестятся, по команде встают на колени, по команде гикают на то, как я выгляжу, как говорю, пытаются научить меня говорить «Ангела за трапезой», я, естественно, против чуждых мне культурных норм восстаю, кончается это тем, что ухожу в некое автономное плавание, выбираю для себя вариант, что общаюсь только с теми, с кем могу поговорить.
В то время многие мои знакомые активно воцерковлялись, волонтерили в Оптиной, в Свято-Даниловом, подружки поступали в регентскую школу, друзья принимали сан, постриг. Рядом со мной была православная тусовка, и с некоторыми людьми я могла говорить о чем угодно, не выбирая выражений, спорить, в чем-то разбираться, в чем-то, наоборот их переубеждать. Бурные экклезиологические споры мы вели, при этом плохо представляя, какой на самом деле должна быть церковность, у всех были на этот счет свои фантазии. По воскресеньям я ходила в церковь, исповедовалась, причащалась, но в приходской жизни не участвовала, ни в какие разговоры с прихожанами не вступала и от священноначалия старалась держаться подальше. Первые случайные столкновения с архиереями вызвали у меня такую антипатию, что я для себя решила: если не могу не осуждать, лучше нам и не пересекаться. Все это продолжалось почти двадцать лет.
А в 2010 году архиепископ Игнатий пригласил меня на Камчатку провести тренинг для священников. Мне пришлось в экстренном порядке вникать, какие у священников проблемы, запросы. Удалось преодолеть их недоверие и провести анонимный опрос по поводу их пожеланий. Тренинг продолжался неделю.
В первый же день я поняла, как не хватает духовенству психологической помощи. Люди, у которых множество психологических проблем, даже не рассматривают для себя возможность обратиться к психологу. Восемь часов в день я проводила тренинг, потом еще часов шесть-семь консультировала: сначала священников, потом и матушки стали приходить, и люди, работающие в храмах и церковных структурах. Никто из них к психологам раньше не ходил, но обо мне им рассказали, и они решились, несмотря на свои предубеждения.
Наталия Скуратовская с делегацией духовенства Камчатской епархии в Кремлевском дворце
Потом в Москве стала со священниками такие вопросы обсуждать как в реале, так и в интернете. Сначала все это было лишь дополнением к моему бизнесу, связанному с управленческим консалтингом, но постепенно стало занимать все больше времени, и сейчас девяносто процентов своего рабочего времени я занимаюсь церковными делами. Три года преподавала в Хабаровской семинарии, бывая там наездами из Москвы. Тоже по приглашению владыки Игнатия — в 2011 году его перевели в Хабаровск. Мы с ним еще на Камчатке говорили о том, как жалко, что некоторым базовым психологическим вещам не учат в семинарии.
В сознании священников прошито, что они особенные. Когда священник перестает верить, что он какой-то избранный, наделенный при хиротонии особой сакральностью, — это сильная психологическая ломка. Причащаться вместе со всеми, не в алтаре, для большинства из них тяжелее, чем вообще не причащаться. Так их воспитывали. Это проблема нашей церковной субкультуры.
Нездоровая иерархичность приводит к таким психологическим вывихам, в том числе у людей, во многих других отношениях вполне здравомыслящих. Но это в них сидит уже на уровне рефлексов. Церковность в сознании священника настолько сильно связана с иерархией, что, выходя из иерархии, человек выходит и из Церкви.
Знаю только три или четыре случая, когда бывшие священники стали ходить в храм просто как миряне, и все они сначала переехали в другое место, где их никто не знает, и там никому не говорят, что раньше были священнослужителями. Не говорят и потому, что в их сознании присутствует мысль об избранности, и потому, что опасаются негативной реакции священников и других прихожан.
У меня всегда был принцип, что со мной можно говорить о чем угодно, табуированных тем нет, и семинаристам я в начале занятий говорила, что со мной можно обсуждать все, можно даже спорить, если это аргументированно. Преподаватель, с которым можно спорить, для семинарии редкость! В результате курс психологии превратился в программу групповой психотерапии по противодействию деструктивным аспектам церковности. Это была некая прививка против подавления воли, попадания в созависимые отношения. Я знала эти проблемы и из личного опыта, и из опыта своих друзей, многие из которых к тому времени уже покинули Церковь. Из тех, кто, как и я, воцерковлялся в конце восьмидесятых. Поколение романтиков, они попали под бульдозер церковной бюрократии, и многие этого не снесли.
Так устроен мой критический ум, что я в первую очередь замечала недостатки тех самых священников, иногда необразованных, иногда нетрезвых, иногда алчных, иногда пристающих к девицам с клироса, иногда обманывающих своих сослужителей в денежных вопросах. Никогда сильно не очаровывалась, поэтому не было и сильных разочарований. А вот как психотерапевт я не раз работала с людьми, у которых сначала было сильное очарование, а потом не менее сильное разочарование.
Еженедельная исповедь, когда человек мучительно думает, в чем бы сегодня покаяться, чтобы получить допуск к причастию, приводит к тому, что либо он начинает исповедоваться формально, либо у него появляется чувство вины: я так стараюсь, а не исправляюсь, повторяю те же самые грехи (или одни преодолел, но появились другие, еще хуже).
И этот комплекс вины часто поддерживается священником. В итоге человек впадает в депрессию, из глубины которой ему кажется, что Церковь не спасительный путь, а просто человеческая организация, имитирующая веру, богообщение. Основная претензия — что богообщения и не было.
Огонь, вода и медные трубы
«Где же Бог? — возмущается прихожанин. — Я пятнадцать лет молился, выполнял все предписания, каждое воскресенье в храм ходил и даже на клиросе пел, читал. Я заработал, а богообщения мне не дали!» Возникает чувство пустоты.
С Богом можно выяснять отношения, но для этого Бога надо слушать, а не впадать в самогипноз от заученных уже наизусть текстов утреннего и вечернего правила, правила к причащению. Я сама, когда поймала себя на ощущении, что читаю это на автопилоте (у меня было три года жесткого воцерковления с обязательным вычитыванием всего положенного и сверх того), а слова молитв уже не затрагивают не только души, но и сознания, перестала молиться по молитвослову и исповедоваться каждое воскресенье. И чаще стала менять храмы: если исповедовалась рядом с домом, в следующий раз ехала в Свято-Данилов монастырь, если и там чувствовала, что во мне включается шарманка, могла месяца два вообще не исповедоваться, а потом поехать куда-нибудь подальше — пожить несколько дней в монастыре, вырваться из суеты и сосредоточиться на Боге.
Разумеется, тут нет никаких универсальных рецептов, стандартов, но важно, чтобы человек переосмыслил свое отношение к вере, к церковной жизни, понял, что богообщение, как и любое общение, процесс добровольный. Чем больше спонтанности, свободы, тем больше шансов, что это будет не просто религия, а вера, то есть что там будет присутствовать Бог.
Я не хочу обесценивать чью бы то ни было веру, но когда человек идет в церковь, но не к Богу, когда во главу угла ставится церковность, а не Христос, такую веру легче потерять, и я бы сказала, что невелика потеря. Наоборот, это дает шансы человеку в какой-то другой момент своей жизни, когда он преодолеет и предубеждение, что в Церкви только пустота и обман, вернуться к вере, но уже к вере во Христа.
Психологические манипуляции в Церкви – как распознать и что делать
Чем более предсказуема среда, тем меньше страха. В церкви реальность предсказуема, человек начинает ее идеализировать, но проблемы-то его не решаются, поэтому со временем нарастает неудовлетворенность, и в какой-то момент проблем накапливается такая критическая масса, что окружающая реальность резко перестает удовлетворять. Или происходит какой-то трагический случай, и человек понимает, что спокойствие, которое он обрел в размеренной церковной жизни, спокойствие ложное, а на самом деле за этим видимым спокойствием проблемы его только усугубились, и начинается обратный процесс. Все, что идеализировалось, обесценивается: Церковь плохая, все попы обманщики. Чем восторженнее человек это идеализировал, тем ниже все должно упасть в процессе обесценивания. И это нормальный процесс!
Я не поддерживаю возмущенные реакции на «исповеди бывших», потому что ревнители выносят такие суждения, словно это окончательное слово человека в его земной жизни. А это нормальный закономерный этап духовного развития: из одной крайности в другую, от идеализации к обесцениванию, но потом можно, критически переосмысливая свой опыт, прийти к зрелой позиции, понять, что священник тоже человек и поэтому может ошибаться, давать неправильные советы, но это не значит, что он всегда обманывает и всеми манипулирует, а нас вообще-то никто не обязывал быть зависимыми от его советов, каждому даны разум и свобода воли.
На этапе такого осмысления человек может вернуться в Церковь, но он уже осознанно выбирает приход, духовника, которому доверяет не просто потому, что это священник, а потому что советы священника кажутся ему разумными, сам решает, погружаться ему в приходскую жизнь или ограничиться воскресной литургией и участием в таинствах.